Андрей Николаев: медицинское образование не предоставляет иммунитет от ипохондрии и страха рецидива

– Момент постановки подобного диагноза – всегда стресс. Но для врача, наверное, он особенный, так как специалист сразу переводит абстрактный вердикт в конкретные прогнозы и протоколы. Можете описать этот «двойной удар» – как для человека и как для профессионала?

– На тот момент профессионалом я еще не был, но мне хватило и «одинарного удара». Я тогда заканчивал медицинский университет и предварительный диагноз поставил себе сам. Уже ближе к финальной сессии заметил, что лимфоузел на шее, который онкологи рекомендовали понаблюдать, все увеличивается. Тогда стало понятно, что это больше похоже на лимфому, но в глубине души до последнего надеялся, что, может быть, я не очень хорошо учился и это окажется какой-нибудь доброкачественной фибромой. Но в итоге оказалась лимфома Ходжкина.

– Насколько ваши медицинские знания помогали или, наоборот, мешали во время лечения? Было ли легче от понимания логики каждого этапа или тяжелее из-за осознания всех рисков и побочных эффектов?

– Был интересный момент в начале обследования. Я решил: если у меня лимфома, маловероятно, что поражена только одна группа лимфоузлов; скорее всего, есть еще очаги в средостении, а значит, они должны сдавливать легкие и мешать мне дышать. И что вы думаете? У меня появилась одышка. Я реально не мог подняться по лестнице на третий этаж. Потом сделал ПЭТ – оказалось, что в средостении чисто, и одышка сразу прошла. Такой показательный пример тревожной реакции.

А вообще медицинское образование, скорее, помогло. Я понимал логику, систему и схему лечения, принцип работы препаратов. Знал, какие могут быть побочные эффекты, и заранее к ним готовился.

– В своей истории на сайте проекта «Химия была, но мы расстались» вы упомянули, что продолжали работать во время терапии. Как изменилось в тот момент ваше восприятие пациентов? Вы стали иначе слышать их жалобы?

– Тот период помню уже не очень хорошо: я тогда только привыкал к больничной обстановке. По сути, это было самое начало моей хирургической жизни, поэтому и восприятие пациентов только формировалось. Сейчас многие пациентки пишут, что ценят мое внимательное и доброе отношение – так что, возможно, на мой подход повлияла и собственная история болезни.

– Эмоциональное выгорание и дезадаптация пациента – мы знаем об этом как врачи. Какие психологические инструменты или поддержка были по-настоящему ценными? Доверяли ли вы онкопсихологам, обращались за поддержкой, опирались на внутренние ресурсы? Кто стал вашей поддержкой в этот непростой период?

– Я ни к кому не обращался: моей основной поддержкой были семья и друзья. Но это не значит, что нужно следовать моему примеру. Вспоминая свое психологическое состояние тогда, я бы точно рекомендовал обратиться к психологу за поддержкой.

Еще важный момент: мой главный «инструмент» был в том, что я не замыкался на болезни. Продолжал работать, гулять, катался на велосипеде, в общем, делал все то же, что в обычной жизни, насколько хватало сил.

– Ремиссия – это новая реальность. Для бывшего пациента она сочетает в себе страх рецидива и гиперконтроль. А как в этой реальности чувствует себя врач? Медицинское образование помогало справляться с этой тревогой или, наоборот, усиливало ее?

– Медобразование не предоставляет иммунитет от ипохондрии и страха рецидива. Раньше это было чаще, сейчас реже, но все равно иногда накрывает: нащупаешь на шее какой-нибудь лимфоузел, которого «раньше не было», и мозг мгновенно дорисовывает сценарий. К счастью, я умею делать УЗИ и даже специально обучался смотреть лимфоузлы, поэтому могу быстро «поставить датчик» и успокоить себя.

– Профессиональный и личный опыт часто неразделимы. Стали ли вы более осторожным в прогнозах, более внимательным к словам или, может быть, более жестким в борьбе за тактику лечения для своих пациентов?

– Я понял одну простую вещь: когда человеку страшно, ему нужна структура. Что делаем сейчас, что будет дальше, какие варианты, где риски, что считается нормой, а где уже нужно бить тревогу. На этой четкой структуре я и строю ведение всех пациентов.

– Если в кабинет зайдет пациент-врач с тяжелым диагнозом – что самое важное нужно помнить в общении с ним, чего часто не хватает?

– Мне кажется, все то же самое, что с любым пациентом. Ему не нужна лекция. Ему нужен ясный план, нормальный человеческий тон и право быть пациентом, а не коллегой.

– Истории врачей, победивших болезнь, как ваша или онколога Андрея Павленко, важны для коллег и для пациентов. На ваш взгляд, в чем главная ценность и возможные риски такой публичности?

– Я бы не сравнивал свою историю с историей Андрея Павленко. Я молодой врач, столкнувшийся с диагнозом, который имеет высокий процент излечения, и успешно прошедший лечение. Андрей Николаевич был выдающимся хирургом, и его случай был гораздо более тяжелым и по прогнозу, и по лечению.

Его пример мужественной борьбы с болезнью помог привлечь огромное внимание к проблеме онкологии: профилактике, ранней диагностике и лечению. Он создал школу практической онкологии – то есть это гораздо больше, чем просто история. Я уверен, что его деятельность до сих пор косвенно спасает множество жизней.

– Почему вам стало важным рассказать свою историю? Как это может поддержать онкопациента во время лечения?

– Любой человек, который сталкивается с онкологическим заболеванием, почти всегда ощущает гнетущую несправедливость мира: «почему со мной», «за что», «я один». В этот момент очень хочется найти хоть какую-то опору – не абстрактную, а человеческую. У нас до сих пор бытует заблуждение, что рак – равно смерть. Но это давно не так. Многие онкозаболевания сейчас лечатся довольно эффективно. И истории людей, которые прошли лечение и вернулись к жизни, дают надежду и силы в самый тяжелый период.

Когда ты знаешь, что конкретные люди в конкретном городе сумели излечиться, то невольно проецируешь это на себя: если у них получилось, то и у меня получится. И это уже не одна история и не две – их сотни. Живой опыт конкретного человека работает гораздо сильнее, чем сухая статистика. Поэтому проекты, помогающие онкологическим пациентам, обязательно надо поддерживать. Когда страшно, человеку важнее всего видеть, что выход существует, и много людей смогли его найти.