«Мы открывались в нелегкое время»: Евгений Ледин о запуске бизнеса и мифах о раке среди врачей

— Почему вы решили открыть свою клинику?

— Для врача естественно развиваться и уходить от роли исключительно клинициста, вести параллельно два-три направления деятельности. Я выбрал вторым треком роль управленца. Это потребовало многих жертв, но помогло уйти от скуки и рутины. Самым простым вариантом было бы сесть в кабинете и принимать пациентов — я занимался этим годами. Хочется шире смотреть на мир, с этим связано и решение открыть свою клинику. Но два дня в неделю я — по-прежнему практикующий врач, стараюсь держать себя в форме как клиницист.

— Что оказалось самым сложным в этом проекте?

— Психологически было сложно решиться на доверие. У меня уже был опыт открытия клиники в Петербурге пять лет назад. Она за короткое время стала одной из лучших онкоклиник города, но распалась из-за корпоративного конфликта. Для бизнеса внутренние угрозы опаснее внешних. Дадут ли доступ к ОМС, будут ли партнеры по ДМС, будут ли пациенты — эти внешние угрозы объединяют команду. Я боюсь больше всего угроз изнутри.

— Первичную диагностику вы проводите или к вам приходят пациенты уже с диагнозом?

— По-разному, но первичную диагностику не проводим. Когда искали модель, по которой работать, главный инвестор — Liberta Medica — почти не ограничивал мои идеи. В проект вложено чуть меньше 200 млн руб. При этом мы открывались в нелегкое время. Инструментальное и лабораторное оборудование вынуждены были покупать по ценам на 30% выше, чем клиники приобретали пять лет назад. Конкурировать с ними нам было бы невозможно.

Нам повезло с местом — в пределах пары километров можно получить любую лабораторно-инструментальную диагностику. По расстоянию получается то же, что в Боткинской больнице дойти от корпуса до корпуса. Партнерство с близлежащими центрами позволило не покупать аппараты КТ или МР-томографа. Мы работаем на маржинальности 10—15%, при этом не «закапывая» сотни миллионов в покупку аппаратов ради маржинальности в 25—30%. С момента открытия мы уже прошли точку безубыточности.

— Чего объективно не хватает в российской системе онкологической помощи?

— Денег и кадров.

— А вы столкнулись с дефицитом кадров, когда открывали клинику?

— Мне посчастливилось быть в контакте с проектом Высшей школы онкологии, который в свое время запустили Вадим Гущин, Илья Фоминцев и покойный Андрей Павленко. У нас работают ее выпускники, и я получаю огромное наслаждение от общения с молодежью.

В Москве с кадрами проблем нет. Но у нас большие планы — выход в регионы с отработанными в столице бизнес-процессами. И основной риск, который я вижу при этом, как раз кадры. В Алтайском крае один онколог на весь регион. В других регионах какая-либо конкуренция между специалистами тоже отсутствует, и они считают себя небожителями. Отсутствие альтернативы усугубляется еще и системой централизации медицинской помощи, при которой часто на регион приходится только одно профильное учреждение. Ограничение доступа к системе ОМС для частных клиник — еще один инструмент борьбы с конкуренцией. Совершенно понятно, зачем это нужно. Я работал и в бюджетных, и в частных клиниках. В последних управление гораздо эффективнее. Специалисты стали ключевым механизмом конкуренции между медучреждениями. Оборудование, ремонты — этим никого не удивишь. Государство вновь ставит в этой борьбе ограничительные механизмы для того, чтобы выигрывать.

— С системой добровольного медицинского страхования уже работаете?

— Да, мы заключили договоры с ключевыми игроками, и есть уже пациенты, которые получают лечение. Но страхование от онкозаболеваний в России совершенно не развито — эта услуга обычно распространяется на топ-менеджеров ведущих российских предприятий.

— Часто ваши пациенты сталкиваются с трудностями при получении направления для оказания медпомощи по форме № 057/у?

— Как правило, каждый Новый год с боем курантов в России что-то происходит, и помощь становится чуть менее доступной для пациентов. Есть государственные программы, которые вливают в систему здравоохранения большие финансы, которые тянут за собой повышение качества оказания медпомощи. Но, чтобы система ОМС делала помощь более доступной, я такого не помню.

Подозреваю, что эти внутренние приказы о запрете выдачи направлений связаны с нехваткой средств. Онкологическое лечение — вещь очень дорогая. И полностью обеспечить гениальность врача не может ни одна система во всем мире, наверное, даже в США. Решением этой проблемы я считаю добровольное медицинское страхование от онкозаболеваний.

— Ситуация отличается между регионами?

— Да, есть острова благополучия. В целом базовая программа ОМС может закрыть потребности любого жителя нашей страны в онкопомощи. Она работает лучше, чем в некоторых европейских странах, я знаю это по опыту общения с пациентами.

Есть сложности с лучевой терапией. Там нужны очень хорошее оборудование, врач-радиотерапевт, команда медицинских физиков, средний медперсонал. Не так много на карте России точек, где все это есть.

А вот российская школа хирургии одна из лучших в мире, диагностика вся есть сейчас, большинство лекарств тоже. Единичные препараты, которые недоступны, пациенты могут привозить сами для индивидуального использования. Поэтому не вижу смысла ехать за границу лечиться. Но за вторым мнением мы обращаемся и к иностранным коллегам.

— «Ледин Клиника» тоже планирует работать с деньгами ОМС?

— Мы хотим работать в ОМС, потому что это дополнительные возможности для наших пациентов. Нам все равно, платит сам пациент или государство. Помощь будет оказываться одинаково. При этом мы не закладывали в нашу финансовую модель работу только с ОМС, это очень рискованно. Но пока во включении в систему нам отказали.

— Ждете каких-то инноваций в онкологии?

— CAR-T-терапия, по моему мнению, будет следующим шагом в развитии терапии солидных опухолей. На изучение этого метода направлены большие ресурсы, и я ожидаю, что его эффективность будет расти.

Почти каждый пациент, который заходит ко мне в кабинет, спрашивает про универсальную вакцину от рака. Это зона научных исследований, причем самое начало цикла разработки. До конца доходит в лучшем случае 3—5 молекул из тысячи. Я очень надеюсь на успех российской противораковых вакцин, но пока говорить об этом преждевременно.

Можно ждать новых таргетных препаратов. Несомненно, конъюгатов. Это молекулы, где система доставки, обычно в виде иммуноглобулинов, связана с действующим веществом. Таким образом цитостатический или радиоактивный препарат можно доставить к нужной клетке. В ближайшие пять лет будут новые би- и триспецифические антитела, которые могут воздействовать сразу на несколько мишеней в опухоли. Также искусственный интеллект дал новые идеи для ученых, и ряд молекул уже исследуется.

— Найдется ли место в этих революциях для России?

— Мы, к большому сожалению, отключены от мира Большой фармы и от клинических исследований. Это большая потеря для пациентов. Но я восхищаюсь действиями российских фармкомпаний. Их нужно изучать в лучших бизнес-школах. Не могу раскрывать информацию, но по некоторым направлениям мы работаем с российской фармой. У них есть очень перспективные разработки, можно ждать инноваций и оригинальных препаратов.

— Вы упомянули искусственный интеллект. У себя в клинике используете?

— Много для чего. Как один из руководителей клиники, могу попросить нейросеть критически оценить доклад коммерческого отдела. Как врач, свои идеи я «обстукиваю» об ИИ, например, предлагаю обсудить значимость какой-то мутации у пациента при выборе препаратов. Решение принимаю я, а нейросеть — как партнер, с которым можно что-то быстро обсудить. Снимки врачи у нас смотрят сами. Я считаю одним из признаков хорошего врача умение оценивать динамику опухоли, ее распространения, принимать решения во время просмотра данных исследований пациентов.

— В другом интервью вы передали пациентам, что рак — это не приговор. Хотите какое-то сообщение оставить врачам или организаторам здравоохранения?

— Да, повторюсь: рак — не приговор и не финиш. На старте современной онкологии 40—50 лет назад излечивался один пациент из трех. Огромный рывок произошел в последние десятилетия, и очень не хочется, чтобы онкодиагноз был клеймом. По статистике, сейчас излечиваются двое из трех пациентов с онкодиагнозом. У нас выживаемость около 60%, в США — 70%. Совершенствование системы позволит эту разницу минимизировать.

Мы очень много пациентов теряем из-за неонкологических причин. Большинство смертей в онкологии встречается не из-за того, что опухоль перекрыла шею или привела к смерти мозга, а от общетерапевтических и общехирургических причин: кровотечений, инфекций. Врачам следует относиться к людям со злокачественными заболеваниями как к обычным своим пациентам, а не смотреть только через призму онкологии. Как врач-онколог, не могу понять, откуда это отношение берется. Чем онкологический пациент отличается? Чем рак как заболевание отличается от любого другого? Те же самые принципы развития, течения болезни.

— Вы часто сталкиваетесь с пессимизмом врачей относительно прогноза при злокачественных заболеваниях?

— Каждый раз, когда онкопациент вызывает скорую помощь. Если они видят онкологический диагноз у человека в тяжелом состоянии, они уезжают, не берут пациента. Я пока не слышал о других ситуациях. Возможно, тут как с отзывами: чтобы отрицательный отзыв заработать, можно ничего не делать, а для положительного нужно сильно постараться. Это огромная системная проблема. Тут нужно работать с образованием, повышением силы медицинских сообществ, пациентских организаций.